— Перестань, Вэл! Пойми, пока есть хоть один шанс на спасение, надо драться за него. Подставить голову под пулю никогда не поздно.

— В чем он, этот шанс, Юджин?

— Не знаю… — он вдруг резко остановился, как-то беспомощно посмотрел на меня и грохнулся со всей своей баскетбольной высоты на диван. — Не знаю я! Но чувствую, что он есть. Только для этого отсюда надо убраться. Как можно скорее! Возвращение в Москву для тебя — мгновенная смерть. Пребывание здесь — медленная. Рано или поздно найдут и вывезут в мешке. Есть только одно место, где у меня будут развязаны руки, где я смогу что-то сделать для нас. Это Штаты. Дай мне этот шанс, Вэл! Ну, пожалуйста, прошу тебя!..

Конечно, он был тысячу раз прав. Но я ничего не могла с собой поделать. Перед глазами все время стояло сморщенное лицо моей мамы, ее прозрачные руки с тоненьким обручальным кольцом на безымянном пальце, ее глаза — блекло-голубые, добрые и покорные. Что она делает сейчас? Я ведь даже не смогла позвонить ей тогда, после Буэнос-Айреса. Что эти скоты сказали ей? Что я в командировке? В больнице? В морге?..

— Ты меня слышишь?

Он стоял на коленях, и наши лица находились на одном уровне — глаза в глаза. Обеими ладонями я притянула к себе его горячую голову и прижала к себе. О Господи, мое проклятое славянско-еврейское счастье! Если бы только я могла сохранить всех — и его, и себя, и мать! Если бы только…

— Да, милый, я тебя очень хорошо слышу.

— Что мне сказать тебе, чтобы ты согласилась?

— Помолчи…

Я стянула с него галстук, пиджак и очень осторожно, точно боялась, что это может причинить ему физическую боль, расстегнула пуговицы его сорочки. На его груди — абсолютно безволосой, гладкой и широкой — висела серебряная цепочка с медальоном, вшитым в защитного цвета чехольчик.

— Что это, милый?